Картины импрессионистов

airbrush compressor

История импрессионизма

1881-1885 гг.

Дальнейшие выставки и расхождения мнений. Смерть Мане.
Сёра, Синьяк и "Салон независимых".

Главы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Наконец-то дела Дюран-Рюэля начали поправляться. Последствия кризиса 1873 года стали понемногу сглаживаться, торговля налаживалась. Во Франции началось усиленное строительство железных дорог, на бирже шла лихорадочная игра, основывались новые компании, сильно расширялся кредит (Гоген, по-видимому, в это время заработал много денег).

В 1880 году Федер, новый друг Дюран-Рюэля передал в его распоряжение крупные суммы, благодаря которым последний провел несколько важных сделок и снова смог помогать импрессионистам. Он немедленно купил несколько работ у Сислея, наиболее нуждающегося и наименее удачливого из всех.

В конце 1881 года он снова начал ругелярно приобретать картины Моне, Писсарро и Ренуара. Он покупал также работы Дега каждый раз, когда тот хотел продать их. Дюран-Рюэль предлагал приличные цены и, вместо того чтобы платить отдельно за каждую картину, часто договаривался о помесячной оплате, в зависимости от нужд художника. Художники в свою очередь посылали ему почти всю свою продукцию, при этом счета сводились периодически. Таким образом, они могли работать без особых забот.

"Я не купаюсь в золоте, - писал Писсарро Дюре, - я наслаждаюсь результатами скромных, но систематических продаж. Я страшусь только возвращения прошлого". В этих обстоятельствах все выглядело гораздо лучше и работа выполнялась в более спокойном состоянии духа.

Ренуар начал путешествовать. В начале 1881 года он отправился в Алжир, привлекаемый живописным Востоком, сыгравшим такую важную роль в творчестве Делакруа. Там он писал свою "Фантазию", свидетельствующую о том, что он шел по пути этого художника старшего поколения. В Алжире Ренуар повстречался с Лотом, Лестрингезом и Кордеем. Тем временем в Париже его друг банкир Эфрусси был уполномочен послать два портрета Ренуара в Салон, и они были приняты.

В 1881 году в статуте официальной выставки произошла важная перемена. Государство в конце концов отказалось от контроля, была сформирована ассоциация художников, и ей была доверена организация ежегодного Салона. Каждый художник, работа которого выставлялась хотя бы один раз, имел право участвовать в выборах жюри. Хотя в результате этого и было избрано более либеральное жюри (среди членов его был Гийме), но Мане все же с трудом собрал необходимое количество голосов для того, чтобы получить вторую медаль.

Незадолго до открытия Салона Ренуар покинул Алжир. К пасхе он уже был в столице или, вернее, в Шату и Буживале, где с новой энергией приступил к работе. Дюре пригласил его поехать в Англию, но, позавтракав однажды с Уистлером в Шату и, возможно, расспросив его об английских дамах и об их прелестях, Ренуар решил остаться.

"Я сражаюсь с деревьями в цвету, с портретами женщин и детей и, кроме этого, не желаю ничего видеть, - объяснял он Дюре и прибавлял: - И тем не менее я постоянно полон сожалений. Я думаю о беспокойствах, которые зря доставил вам, и спрашиваю себя, хватит ли у вас терпения снести мои дамские капризы. Однако среди всех этих размышлений я беспрестанно возвращаюсь мыслью к хорошеньким англичанкам. Какое несчастье постоянно колебаться, но это основная черта моего характера, а так как я становлюсь все старше, боюсь, что уже не смогу перемениться. Погода очень хорошая, и у меня есть модели. Это мое единственное оправдание".

Однако у Ренуара, кажется, было более веское оправдание. В большой картине, которую он тогда писал в Буживале в ресторане Фурнез, впервые появилась молодая девушка Алиса Шарига, ставшая вскоре его женой. Эта картина - "Завтрак гребцов" - принадлежит к той же категории, что и "Бал в Мулен де ла Галетт" и "Прогулка на лодках в Шату", написанные два года назад. Это еще одна попытка запечатлеть оживленную людскую толпу в атмосфере, насыщенной солнцем и радостью жизни. Снова друзья Ренуара позировали ему. Напротив будущей госпожи Ренуар, которая держит маленькую собачку, верхом на стуле сидит Кайботт (видимо, он изображен здесь моложе, чем был в то время). Рядом с Кайботтом сидит Анжела, натурщица, которую Ренуар писал заснувшей на стуле с кошкой на коленях. На втором плане в цилиндре стоит Эфрусси, справа - в соломенных шляпах Лестрингез и Лот.

Пьер Огюст Ренуар "Завтрак гребцов"

Огюст Ренуар
"Завтрак гребцов".1881 г.
Холст, масло. 128х173.
Коллекция Филлипс. Национальная галерея, Вашингтон.

О картине

В то время как Ренуар отказался от поездки в Англию, Сислей пересек Ла-Манш и провел лето на острове Уайта.

Тем временем Писсарро в Понтуазе снова собрал вокруг себя друзей. Там был Сезанн, был и Гоген, наблюдавший за попытками Сезанна найти средства выражения, соответствующие его богатым ощущениям. В своих работах Гоген неуклонно приближался к технике Писсарро и его палитре. Он делал это исключительно по собственному желанию, так как в намерения Писсарро не входило навязывать другим свои концепции. Советы, которые он давал Гогену, не могли слишком отличаться от тех, какие он давал своим сыновьям, начавшим рисовать и писать (старшему из них, Люсьену, было тогда девятнадцать лет).

"Не доверяйте моим суждениям, - говорил он им, - я так жажду, чтобы все вы стали великими, что не могу скрывать от вас свои мнения. Принимайте только те из них, которые соответствуют вашим чувствам, складу вашего мышления. Хотя фактически мы имеем одни и те же идеи, у вас они видоизменяются под влиянием вашей молодости и чуждой мне среды, и я вас поздравляю с этим. Больше всего я боюсь, чтобы вы не были слишком похожи на меня. Будьте же смелыми, и за работу!.."

Один из его знакомых, молодой художник, впоследствии записал наиболее характерные советы Писсарро, советы, которые как бы подытоживают концепции и методы всех пейзажистов- импрессионистов. Вот сущность того, что ему сказал Писсарро: "Выбирайте натуру, соответствующую вашему темпераменту. Подходите к мотиву с точки зрения формы и цвета, а не рисунка. Нет необходимости обрисовывать форму, которую можно выявить без этого. Точный рисунок сух и нарушает впечатление целостности, он уничтожает все ощущения. Не обозначайте слишком точно контуры предметов; мазок, правильный по цвету и силе, должен создать рисунок. При изображении массы не так трудно детализировать контур, как писать то, что заключено в нем. Пишите самое существенное в характере вещей, старайтесь передать это любыми средствами, не беспокоясь о технике. Когда пишите, выберите предмет, посмотрите, что находится справа и что слева, и работайте надо всем одновременно. Не пишите кусочек за кусочком, а пишите все сразу, накладывая краску мазками правильного цвета и силы, учитывая, что находится рядом. Используйте мелкие мазки и пытайтесь фиксировать свои впечатления немедленно. Глаз не должен сосредоточиваться на одной точке, а должен видеть целое, наблюдая за отражением красок на всем, что их окружает. Работайте в одно и то же время над небом, водой, ветками, землей, стараясь, чтобы все продвигалось в равной мере, и непрестанно перерабатывайте, пока у вас не получится то, что нужно. Покрывайте холст с первого же захода и затем работайте над ним до тех пор, пока вы не увидите, что больше нечего добавить. Как следует наблюдайте за воздушной перспективой от переднего плана до горизонта, за отражениями неба, листвы. Не бойтесь накладывать краски, отделывайте работу постепенно. Работайте не согласно правилам и принципам, а пишите то, что видите и чувствуете. Пишите щедро и уверенно, так как желательно не терять полученное первичное впечатление. Не робейте перед лицом природы, надо быть смелым, даже рискуя обмануться и наделать ошибок. Нужно иметь всего лишь одного учителя - природу; с ней всегда надо советоваться".

Но Гоген еще недостаточно верил в свои силы, чтобы быть смелым, и предпочитал следовать за своим учителем. Когда он вернулся после каникул в Париже в свой банк, ему так сильно недоставало Писсарро, что он жаловался в письме: "Я слышал, как вы проповедуете теорию, что для того, тчобы писать, совершенно необходимо жить в Париже и находиться в курсе идей. Никто бы не сказал этого сейчас, когда все мы, бедняги, варимся в кафе "Новые Афины", в то время как вас ничто ни на секунду не отвлекает и вы живете отшельником... Надеюсь, вы наведаетесь к нам в ближайшее время". Гоген также спрашивал: "Нашел ли господин Сезанн точную формулу работы, приемлемую для всех? Если он найдет рецепт для того, чтобы выразить все свои ощущения единым и единственным способом, попробуйте дать ему одно из этих загадочных гомеопатических лекарств, чтобы он проговорился во сне, и немедленно приезжайте в Париж поделиться с нами".

Нервный и подозрительный Сезанн не слишком хорошо принял эту шутку и всерьез начал опасаться, что Гоген хочет украсть у него его "маленькое собственное ощущение".

Плохое состояние здоровья вынудило Мане послушаться совета доктора и уехать на отдых в деревню. В 1880 году он отправился в Бельвю, в окрестностях Парижа, а в 1881 году снял дом с садом в Версале. "Деревня таит в себе прелесть для тех, кто не обязан там жить", - жаловался он Астрюку, но в то же время пытался как можно лучше использовать ее. Не имея возможности работать над большими картинами, он начал писать у себя в саду, наблюдая необыкновенную игру света, которая так привлекала импрессионистов. Занимаясь этим, он полностью воспринял их технику мелких, живых мазков, так же как их светлые краски. Различные уголки сада в Версале, которые он писал, отмечая каждое движение света, переданы в подлинно импрессионистской манере. Они свидетельствуют о его виртуозности и в то же время о пристальном наблюдении природы. Превосходные результаты оего работы не помешали, однако, Фантену обвинить Мане в том, что он "деградирует из-за контакта с этими бездарными живописцами, которые производят больше шума, чем творят".

Возвратившись в Париж, Мане был приятно удивлен, увидев своего друга Антонена Пруста на посту министра изящных искусств в кабинете, сформированном Гамбеттой. Одним из первых мероприятий Пруста было приобретение для государства ряда картин Курбе. Все, что находилось в мастерской художника, продавалось в то время с аукциона, чтобы покрыть расходы по восстановлению Вандомской колонны. Пруст также внес в список представленных к ордену Почетного легиона Фора и Мане. Ренуар, получивший ти вести на Капри, был в восторге.

"Я давно собирался написать вам о назначении Пруста, - писал он в декабре Мане, - но так и не собрался. Однако мне только что попал в руки старый номер "Petit Journal", с восторгом отзывающийся о приобретении картин Курбе, что доставляет мне крайнее удовольствие не из-за самого Курбе, бедняга уже не может насладиться своим триумфом, а из-за всего французского искусства. Наконец все-таки появился министр, который понимает, что во Франции существует живопись. Я рассчитывал в следующем номере "Petit Journal" увидеть вас кавалером Почетного легиона, что заставило бы меня рукоплескать на моем далеком острове. Но надеюсь, это только задержка и когда я вернусь в столицу, то смогу приветствовать вас как художника, любимого всеми, официально признанного... Не думаю, что вам покажется, будто в этом письме есть хоть один комплимент. Вы веселый боец, не испытывающий ненависти ни к кому, подобно древнему галлу, и я люблю вас за эту жизнерадостность, которую вы сохраняли даже тогда, когда царила несправедливость".

С Капри, где было написано это письмо, Ренуар отправился в Палермо и там 15 января 1882 года, на следующий день после того, как Вагнер закончил "Парсифаля", за один короткий сеанс написал портрет композитора, который не хотел уделить этому делу больше двадцати пяти минут.

Пьер Огюст Ренуар "Портрет Вагнера"

Огюст Ренуар
"Портрет Вагнера". 1882 г.

О картине

Ренуар сделал этот портрет по просьбе своего старого друга судьи Ласко, который вместе с Базилем и Метром водил его на первые концерты Вагнера в Париже. Затем художник возвратился в Неаполь, где останавливался по пути на юг, привлеченный городом, бухтой и Везувием, а также и музеем. Но поездка в Италию была подсказана Ренуару его желанием изучить работы Рафаэля, что он и сделал в Риме, после того как провел некоторое время в Венеции, рисуя лагуну, восхищаясь Веронезе и Тьеполо. Он был полон этими новыми впечатлениями и писал Дюран-Рюэлю из Неаполя:

"В Риме я ходил смотреть Рафаэлей. Они великолепны, и мне следовало посмотреть их раньше. Они полны знания и мудрости. В противоположность мне он не старался найти невозможное. Но это прекрасно. В живописи маслом я предпочитаю Энгра. Но фрески восхитительны в своей простоте и величии".

Собственной же работой он не был удовлетворен. "Я все еще одержим болезнью исканий. Я недоволен и соскабливаю, все еще соскабливаю. Надеюсь, что мания будет иметь конец... Я похож на ребят в школе. Страничка должна быть аккуратно написана, вдруг... бац - клякса. Я все еще делаю кляксы - а мне уже сорок".

Несмотря на все эти ошеломляющие впечатления, Ренуар все же писал коллекционеру Дедону: "Я немного скучаю вдали от Монмартра... Я мечтаю вернуться домой и нахожу, что самая уродливая парижанка лучше самой красивой итальянки".

На обратном пути в Париж Ренуар встретил в Марселе Сезанна и решил побыть с ним немножко в Эстаке. Там он нашел природу, не меняющуюся во все времена года (это был январь 1882 года), пейзаж, каждый день залитый одинаково ярким светом. Восхищенный, он отложил свое возвращение в Париж, где мадам Шарпантье ожидала его, рассчитывая, что он сделает пастельный портрет одной из ее дочерей. "Я сейчас многому учусь, - объяснял он ей, - и чем дольше проучусь, тем лучше будет портрет... Здесь постоянно солнечный свет, и я могу соскабливать и снова начинать сначала, сколько мне вздумается. Это единственный способ научиться писать, а в Париже приходится довольствоваться малым. Я многое изучил в музее Неаполя. Живопись Помпеи чрезвычайно интересна со всех точек зрения; к тому же я нахожусь на солнце не для того, чтобы писать портреты при полном солнечном свете, но, греясь и много наблюдая, надеюсь, приобрету простоту и величие старых мастеров.

Рафаэль, не работавший на открытом воздухе, тем не менее изучил солнечный свет, так как его фрески полны им. Так, в результате наблюдений на пленэре я перестал возиться с мелкими деталями, которые гасят солнце, вместо того чтобы зажигать его".

В Эстаке Ренуар серьезно заболел воспалением легких. Сезанн и его старушка мать поспешили к нему и ухаживали за ним с преданностью, которая его глубоко трогала; в письме к Шоке он выражал свою благодарность за их нежную заботу. Во время болезни Ренуар, будучи в довольно скверном настроении, получил приглашение Кайботта участвовать в седьмой выставке импрессионистов.

В конце 1881 года Кайботт снова взялся за устройство выставки своих друзей. Он встретился с Руаром, который обещал убедить Дега расстаться с Рафаэлли. Но его попытки окончились неудачей, и Кайботт с горечью сообщал Писсарро: "Дега не хочет расстаться с Рафаэлли по той простой причине, что его об этом просят. И чем больше его будут просить, тем меньше шансов получить его согласие". Обескураженный Писсарро сообщил эти новости Гогену, который ему ответил 14 декабря: "Вчера вечером Дега в гневе сказал мне, что скорее уйдет сам, чем откажется от Рафаэлли. Когда я хладнокровно изучаю ваше положение в течение тех десяти лет, что вы устраиваете выставки, я нахожу, что число импрессионистов увеличивается, что талант их растет, так же как их влияние. Но что касается Дега, то его влияние становится все более и более вредным: каждый год из-за него отсеивается один из импрессионистов, чтобы уступить свое место какому-нибудь ничтожеству или ученику официальной школы. Еще два года - и вы останетесь один среди ловкачей самого худшего сорта. Все ваши усилия будут напрасны, и Дюран-Рюэль не сможет заключать с вами никаких сделок. Несмотря на всю мою добрую волю, я не хочу разыгрывать шута перед Рафаэлли и этой компанией. Будьте так любезны принять мой отказ. Начиная с сегодняшнего дня я остаюсь в своем углу... Думаю, что у Гийомена те же намерения, что и у меня, но я никак не хочу воздействовать на его решение".

Гогену нелегко было прибегнуть к таким мерам, так как он был в высшей степени заинтересован в выставках группы. Для него эти выставки были единственной возможностью показать свою работу, которая мало-помалу начала поглощать большую часть его энергии. В связи с требованиями, предъявленными Гогеном и Кайботтом, Писсарро очутился в тяжелом положении. Нельзя было отрицать, что Гоген был прав и что после последовательных отказов Сезанна, Сислея, Ренуара, Моне, Кайботта, затем Гогена и, возможно, Гийомена он и Берта Моризо окажутся единственными представителями импрессионизма в группе, наводненными адептами Дега. Писсарро должен был принять условия Кайботта и Гогена и отказать Дега, чтобы попытаться хоть в какой-то мере восстановить прежнюю группу. "Вы скажете, что я, как всегда стремителен и тороплю события, - ответил Гоген Писсарро, - но тем не менее вы должны признать, что все мои расчеты были правильны... Никто никогда не переубедит меня в том, что для Дега Рафаэлли служит лишь удобным предлогом отказаться от выставки; у этого человека дух противоречия, который все портит. Подумайте обо всем этом, и, умоляю вас, давайте действовать".

Кайботт предложил устроить выставку без Дега, собрав Писсарро, Моне, Ренуара, Сезанна, Сислея, Берту Моризо, Гоген, а также пригласив мисс Кэссет, если она согласится выставляться без Дега. Писсарро отправился приглашать Берту Моризо. Она была в Ницце, вместо нее его принял Мане и затем написал своей невестке: "У меня только что был этот ужасный Писсарро, он говорил со мной по поводу вашей следующей выставки; похоже, что господа эти придерживаются единого мнения. Гоген разыгрывает диктатора, Сислей, которого я тоже видел, хотел бы знать, что намерен делать Моне. Что касается Ренуара, то он еще не вернулся в Париж,". Тем временем Кайботт написал Моне, который работал в Дьеппе и, не обещая своего участия, ответил, что выставка должна быть хорошо организована либо ее вовсе не нужно устраивать. Ренуар сообщил, что болен и не может приехать; он, по-видимому, тоже не выражал желания участвовать в ней.

Расстроенный неудачей Кайботт готов был отказаться от выставки. Очевидно, в этот момент Дюран-Рюэль взял дело в свои руки. Поскольку он снова был торговцем, продававшим исключительно картины импрессионистов, он был не только раздосадован их раздорами, но и действительно заинтересован в предполагаемой выставке. Только что он перенес страшный удар. За волной процветания в 1880 году последовал кризис 1882 года, сопровождавшийся рядом банкротств. Среди обанкротившихся оказался Федер, друг Дюран-Рюэля, а это обязывало торговца вернуть деньги, которые Федер ссудил ему.

Но Дюран-Рюэль решил, что это обстоятельство не должно нарушать его планов. Он сам написал теперь Моне и Ренуару, понуждая их присоединиться к остальным. Ренуар ответил, что он готов последовать за Дюран-Рюэлем, какое бы тот не задумал предприятие, но отказывается иметь дело со своими коллегами. Он был зол из-за того, что выставка обсуждалась без него, что он не был приглашен участвовать в трех предыдущих выставках, а также потому, что подозревал, что сейчас его пригласили только для того, чтобы заполнить брешь. Он написал несколько раздраженных писем Дюран-Рюэлю, объясняя, что он снова выставляется в Салоне и отказывается участвовать в какой бы то ни было выставке так называемых "независимых".

Вначале он согласился с предложением создать группу, в которую бы входили только Моне, Сислей, Берта Моризо, Писсарро и Дега, но высказывал недоверие к Гогену и Писсарро, сделав несколько нелестных замечаний в адрес последнего и обвинив его в конце концов в политических и революционных тенденциях, с которыми он не желал иметь ничего общего. Однако он уполномочивал Дюран- Рюэля выставлять его картины, владельцем которых тот является, при условии, что они будут числиться предоставленными Дюран- Рюэлем, а не им самим.

Ответ Моне был примерно таким же. Он отказался присоединиться к художникам, не принадлежащим к группе подлинных импрессионистов. Но под давлением Дюран-Рюэля тоже почувствовал себя неловко и не смог отказаться от приглашения человека, который так много сделал для него и его товарищей. Поскольку Писсарро ходатайствовал, чтобы вместе со старожилами допустили к участию в выставке трех его друзей - Гийомена, Гогена и Виньона, Моне уточнял, что ничего не имеет против этих трех человек, но чувствует себя обязанным Кайботту. Однако он готов принять участие в выставке и даже расстаться с Кайботтом, если Писсарро также откажется от своих протеже. В связи с этим Писсарро обратился прямо к Моне: "Признаюсь, что я больше ничего не понимаю. Вот уже две или три недели, как я вместе с нашим другом Кайботтом стремлюсь достигнуть взаимопонимания, чтобы восстановить единство нашей группы. Письмо, которое вы написали Дюран-Рюэлю, видимо, основано на недоразумении, так как вы прекрасно понимаете, что мы никогда не исключали Кайботта из нашей группы. Со вчерашнего дня я с волнением ожидаю вашего ответа, чтобы отправиться к нему и приняться за работу. Все это, в конечном счете, давно согласовано с Кайботтом, который остается с нами. Он ставит только одно условие: чтобы участвовали вы. У нас времени в обрез; ответьте мне немедленно: с нами вы или нет. Вот вам список участников:

  1. Моне,
  2. Ренуар,
  3. Сислей,
  4. Писсарро,
  5. Кайботт,
  6. Госпожа Моризо (если это возможно),
  7. Гийомен,
  8. Виньон,
  9. Гоген.
  10. Сезанн (если это возможно).

Таким образом, в этом году нас восемь. Кайботт согласен с этим списком, который включает людей, защищающих с большим или меньшим талантом одни и те же идеи. Мы не можем от всех требовать равного таланта и силы, но то, что никто из нас не является неуместным, - уже великое дело.

Как для Дюран-Рюэля, так и для нас выставка необходима. Что касается меня, то я был бы в отчаянии, если бы мы не удовлетворили его желание. Мы ему стольким обязаны, что не можем отказать в этом. Сислей держится того же мнения, и вообще мы с ним в полном согласии... Ренуар в Эстаке и очень болен; трудно рассчитывать, что он заинтересуется нашими проектами, но мы все-таки ожидаем от него весточки. Сезанн мне написал, что у него ничего нет! Госпожа Моризо путешествует; не будучи уверена в вашем участии, она воздерживается! Итак, я жду вашего ответа..."

Моне ответил, что может участвовать только в том случае, если Ренуар тоже согласится.

В новом письме Дюран-Рюэлю Ренуар наконец давал согласие выставляться с другими, еще раз объясняя свою позицию: "Я надеюсь, что Кайботт будет выставляться, и я также надеюсь, что эти господа бросят свое нелепое название "независимые". Я бы хотел, чтобы вы сказали этим господам, что я не собираюсь отказываться от участия в Салоне. Я это делаю не ради удовольствия, а, как уже говорил вам, это уничтожит налет революционности, который пугает меня... Это моя маленькая слабость, надеюсь, мне простят ее. Раз уж я выставляюсь с Гийоменом, я могу с тем же успехом выставляться с Каролюс-Дюраном... Делакруа был прав, когда говорил, что художнику следует любой ценой получать все возможные почести..."

В конце концов Кайботт и друзья Писсарро были допущены; Берта Моризо согласилась, так же как и Сислей; Моне тоже дал согласие участвовать в выставке, а вместе с ним и Ренуар, который даже извинился за кое-какие ядовитые замечания, сделанные во время болезни. Но Ренуар не смог посетить выставку. В марте он покинул Эстак и возвратился в Алжир. Что же касается Дега, то он отказался участвовать в выставке, так как были отстранены его последователи. Мэри Кэссет преданно разделила с ним "изгнание". Руар, который хотя и оплатил из своего кармана аренду помещения (снятого на три года за шесть тысяч франков), тоже отступил вместе с Дега. Что касается Мане, то, когда Писсарро еще раз попытался уговорить его выставляться с группой, он ответил обычным отказом. Его брат Эжен сообщил своей жене Берте Моризо: "Писсарро предложил Эдуарду участвовать в выставке. Мне кажется, что он кусает себе локти из-за своего отказа. Он сильно колебался!"

Выставка открылась 1 марта 1882 года на улице Сен-Оноре, 251, в помещении, снятом Дюран-Рюэлем. Эжен Мане был там и информировал свою жену: "Я застал всю блестящую плеяду импрессионистов за работой, они развешивали огромное число картин в громадной комнате... Дега остался членом группы, платит свой взнос, но не выставляется. Ассоциация сохранила название "независимых", которое он им придумал..."

Никогда еще импрессионисты не устраивали выставку, на которой было бы так мало чуждых элементов, никогда они еще так полно не представляли самых себя. После восьми лет общей борьбы они в первый раз умудрились (и с какими трудностями!) сделать выставку, которая по-настоящему представляла их искусство. Моне выставил тридцать пять картин, в большинстве своем пейзажи и натюрморты. Писсарро показал двадцать пять картин и одиннадцать гуашей (Дюран-Рюэль отказался выставлять их в белых рамах). Вклад Ренуара составляли двадцать пять полотен, среди них "Завтрак гребцов". Сислей был представлен двадцатью семью работами, Берта Моризо - девятью, Гоген - тринадцатью, Кайботт - семнадцатью, Виньон - пятнадцатью и Гийомен тринадцатью картинами и таким же числом пастелей.

В каталоге значилось очень небольшое количество владельцев, большинство выставленных картин принадлежало Дюран-Рюэлю, который вскоре имел все основания быть довольным.

Пресса на этот раз была менее агрессивна, появился даже ряд хвалебных заметок и подвернулось несколько новых покупателей.

"Дюре, который в этом знает толк, - писал Эжен Мане своей жене, - считает, что выставка этого года - лучшая из всех, которые устраивала ваша группа. Я того же мнения..." И поскольку Берта Моризо задержалась на юге, муж послал ей длинный отчет о выставке: "Сислей наиболее совершенен и сделал большие успехи. Он выставил пейзаж с озером или каналом, окруженным деревьями, который является настоящим шедевром. Писсарро более неровен, тем не менее есть две или три фигуры крестьянок в пейзаже, верностью рисунка и колорита превосходящие Милле. Моне выставил наряду со слабыми вещами - великолепные, особенно хороши зимний пейзаж и река с плывущим льдом. Картина Ренуара "Гребцы" производит прекрасное впечатление. Виды Венеции отвратительны. Пейзаж с пальмами очень удачен. Две фигуры женщин весьма красивы. Гоген и Виньон - посредственны. Виньон впал в имитацию Коро... У Кайботта фигуры, выполненные синей тушью, очень скучны, маленькие пейзажи пастелью восхитительны.

Дюран-Рюэль поглощен делами и подготовил прессу. Вольф показывал выставку своим друзьям и хвалил ее; он осведомлялся о ваших работах".

Дюран-Рюэль запрашивал теперь по две тысячи за картины Сислея. Цены на картины Берты Моризо колебались от 500 до 1200 франков; Эдуард Мане советовал Дюран-Рюэлю повышать цены, хотя сам продавал свои собственные работы певцу Фору по сравнительно низкой цене.

По-видимому, Дюран-Рюэль не позаботился пригласить на эту выставку Сезанна, так как еще не проявлял интереса к его работам. К тому же Сезанн информировал Писсарро, что у него нет ничего готового. Но Сезанн, по всей вероятности, отказался бы присоединиться к другим, так как в 1882 году первый раз был допущен в Салон. После того как его картины снова были отвергнуты, Гийме использовал свое право, дарованное всем членам жюри, - одна работа их учеников допускалась без обсуждения. Вследствие чего имя Сезанна сопровождалось в каталоге примечанием: "Ученик Гийме".

В Салоне 1882 года Мане, идущий теперь "вне конкурса", выставил большую картину "Бар в Фоли-Бержер", импозантную композицию, написанную с необычайной виртуозностью. Он еще раз показал силу своей кисти, тонкость наблюдений и смелость не следовать шаблону. Подобно Дега, он продолжал проявлять неизменный интерес к темам современности (он даже собирался написать машиниста на локомотиве), но подходил к ним не как холодный наблюдатель, а с горячим энтузиазмом исследователя новых явлений жизни. Кстати, Дега не любил его последнюю картину иназывал ее "скучной и изощренной". "Бар в Фоли-Бержер" стоил Мане больших усилий, так как он начал жестоко страдать от атаксии. Он был разочарован, когда публика снова отказалась понять его картину, воспринимая лишь сюжет, а не мастерство исполнения.

Эдуард Мане "Бар в Фоли-Бержер"

Эдуард Мане
"Бар в Фоли-Бержер". 1882.
Холст, масло. 97х130 см.
Галерея института Варбурга и Курто, Лондон.

О картине

В письме к Альберу Вольфу он не мог удержаться от того, чтобы полушутя-полусерьезно не заявить: "В конце концов я ничего не имел бы против прочесть, пока еще жив, великолепную статью, которую вы напишите после моей смерти".

После закрытия Салона Мане наконец был официально объявлен кавалером Почетного легиона. Как ни велика была его радость, к ней примешивалась некоторая горечь. Когда критик Шено поздравил его, а также передал ему лучшие пожелания графа Ньюверкерке, Мане резко ответил: "Когда будете писать графу Ньюверкерке, можете сказать ему, что я ценю его нежное внимание, но что он сам имел возможность дать мне эту награду. Он мог сделать меня счастливым, а теперь уже слишком поздно компенсировать за двадцать лет неудач..."

Мане провел еще одно лето вблизи Парижа в Рюэйе, но был слишком болен, чтобы заниматься какой-нибудь увлекательной работой. Он работал пастелью и акварелью, писал очаровательные письма своим друзьям - светским дамам, приглашал навестить его и позировать для портретов. Когда осенью он вернулся в Париж, друзей встревожило его состояние. Зима не принесла улучшений. В начале 1883 года силы начали заметно покидать его и он вынужден был слечь в постель. В результате паралича левой ноге его угрожала гангрена, и, чтобы предотвратить ее, два хирурга предлагали ампутацию. Доктор Гаше, убежденный гомеопат, возражал против хирургического вмешательства и доказывал, что Мане никогда не сможет перенести жизнь на костылях. В апреле его оперировали, но ампутация уже не могла спасти ему жизнь. На смертном одре его преследовала мысль о Кабанеле и его неизменной враждебности. "У этого человека хорошее здоровье", - стонал он. Это были одни из его последних слов. Мане умер 30 апреля 1883 года. "Он был более велик, чем мы думали", - скорбно признал Дега.

Печальная новость застала Моне в Живерни, куда он только что перебрался. Он бросил все и поспешил в Париж. Похороны состоялись 3 мая. Гроб несли Антонен Пруст, Клод Моне, Фантен-Латур, Альфред Стевенс, Эмиль Золя, Теодор Дюре и Филипп Бюрти. Пруст сказал несколько прочувствованных слов. Среди присутствующих были Писсарро, Сезанн и, несомненно, Берта Моризо, потерявшая в нем больше чем шурина. Ева Гонсалес не смогла прийти, она только что родила ребенка и узнала о смерти Мане, еще будучи в постели. Несколько дней спустя, 5 мая, она внезапно умерла от закупорки кровеносного сосуда.

Некролог Альбера Вольфа не удовлетворил бы Мане; он был крайне сдержанным. И действительно, Вольф считал, что из всего созданного Мане только две картины могут быть приняты в Лувр. "Умереть в пятьдесят лет, - заключал он, - оставив два прекрасных произведения, достойные того, чтобы быть помещенными среди лучших достижений французской живописи, это достаточно большая честь для художника".

Вскоре, однако, можно было заметить разительную пеермену в общем отношении к художнику. Цены на его картины начали расти, и меньше чем через год после его смерти была подготовлена (при неустанном содействии Берты Моризо и ее мужа) большая посмертная выставка, которая состоялась ни больше ни меньше как в Школе изящных искусств. Официальные художники пожелали теперь иметь свою долю в растущей славе Мане.

Писсарро наблюдал это с грустью и отвращением. Предисловие к каталогу было написано Золя, выставка сопровождалась распродажей с аукциона всех вещей, находившихся в мастерской Мане.

"Выставка Мане прошла хорошо, - писал Ренуар Моне в январе 1884 года. - Постоянно довольно много народу, и не было той отвратительной пустоты, когда два человека прогуливаются по большому залу... Это побудило Вольфа встать в позу защитника "слабых" - революционно настроенных художников". Что касается распродажи, имевшей место 4 и 5 февраля 1884 года, то, как считал Ренуар, ее результаты "превзошли все ожидания". Общая сумма достигла 116637 франков; вдова художника выкупила некоторое количество произведений и восемь приобрел Эжен Мане. Альбер Вольф воспользовался всеми этими обстоятельствами, чтобы посвятить Мане новую статью; он объявил, что эта распродажа была "одним из самых прелестных безумств нашего времени", и считал, что "безумные" цены давались за "самые незначительные вещи". Со своим обычным лицемерием он восклицал: "Видит бог, я любил Эдуарда Мане, и, если эта продажа обеспечит будущее его вдовы, я буду глубоко счастлив. Но сейчас, когда событие уже произошло, позвольте мне поставить все на свое место..." И Вольф уверял, что все это были махинации Дюран-Рюэля - эксперта по распродаже: "Я замечал, что он тем удовлетвореннее улыбался, чем хуже была выставленная им для оценки картина". Было что-то ужасно циничное в посмертной судьбе Мане, особенно непереносимое потому, что импрессионисты снова были вынуждены бороться с нищетой.

Понемногу начали сказываться последствия нового удара, пережитого Дюран-Рюэлем; он больше не мог ни регулярно платить художникам, ни покупать их картины. Но он делал все возможное, чтобы удержаться на поверхности. Его тяжелое положение еще более усугублялось возрастающей активностью его единственного серьезного соперника Жоржа Пти, который в 1882 году устроил вместе с де Ниттисом "Международную выставку", тотчас же привлекшую толпы элегантной публики в его роскошные галереи.

Моне и Писсарро, на которых великолепие выставки Пти произвело большое впечатление, спрашивали даже Дюран-Рюэля, не мог ли бы он устроить очередную групповую выставку в галереях своего соперника.

Но Дюран-Рюэль, только что снявший новое помещение на бульваре де Мадлен, естественно, возражал против этого. Явно не желая больше мучиться с организацией групповой выставки, Дюран-Рюэль решил вместо этого устроить ряд персональных выставок, хотя Сислей и Моне были против такого проекта.

В марте он открыл выставку произведений Моне (Моне жаловался, что выставка была недостаточно хорошо подготовлена), в апреле - Ренуара, в мае-июне 1883 года - Писсарро и Сислея. В то же самое время он выставил ряд их картин в Лондоне и намечал также другие выставки за границей. Однако они не возбудили интереса, а так как теперь Дюран-Рюэль запрашивал более высокие цены - за многие картины свыше тысячи франков, - то не нашлось и покупателей.

Потерпев фиаско, художники снова пришли в мрачное настроение. Особенно был подавлен Моне, так как никогда раньше его работы не встречали такого безразличия. Письмо, которое он получил от Писсарро, едва ли могло утешить его. "Что же касается новостей о наших взаимоотношениях с Дюран-Рюэлем, - писал Писсарро в июне, - то я могу только строить предположения. Кроме того, трудности, с которыми нам достаются деньги, говорят о том, что положение тяжелое, все мы страдаем из-за него... Я знаю, что в отношении продажи и в Лондоне, и в Париже сейчас полный застой. Моя выставка с точки зрения выручки не дала ничего... У Сислея дела еще хуже - ничего, ровным счетом ничего. Некоторые из наших картин были посланы в Бостон... Идет также речь о выставке в Голландии. Вы видите, Дюран-Рюэль действительно очень активен и старается протолкнуть нас любой ценой... Конечно, я слышу, как другие торговцы, маклеры и спекулянты говорят: "Он протянет не больше недели", но эти разговоры идут уже несколько месяцев. Будем надеяться, что это просто тяжелый этап..."

Когда многочисленные попытки Дюран-Рюэля не принесли плодов, художники еще раз испытали гнетущую неопределенность. Они снова должны были занимать деньги, если было где их занять, терять дни и недели, гоняясь за возможными покупателями, просить друзей приобрести их картину на унизительных условиях, полагаться на щедрость Кайботта и некоторых других и, самое страшное, - работать, не имея душевного покоя. Сверх того, большинство из них испытывало глубокое неудовлетворение от своей работы.

Писсарро, оставивший Понтуаз ради Они, где к нему присоединился Гоген, находился в нерешительности. Комплименты, полученные им на его выставке в мае 1883 года, не рассеяли его сомнений.

"Наиболее ценные для меня похвалы, - писал он своему сыну Люсьену, - исходили от Дега, который сказал, что он счастлив видеть, как мои работы становятся все более и более чистыми. Гравер Бракмон, ученик Энгра, заявил, а возможно так и думал, что в работах моих видна растущая сила. Я спокойно буду идти избранным путем и постараюсь сделать все, что смогу. В глубине души я лишь смутно ощущаю, хорошо ли то, что я делаю, или нет. Меня очень беспокоит шероховатость и грубость моего исполнрения; я бы хотел обрести более гладкую технику и в то же время сохранить прежнюю силу.

Он чувствовал себя печальным, плоским и тусклым рядом с блестящим Ренуаром.

Ренуара в это время в не меньшей мере одолевали сомнения. Изучение Рафаэля и помпейских фресок произвело на него большое впечатление, и он начал задумываться, не слишком ли он пренебрегал рисунком. "Около 1883 года, - признавался он впоследствии, - в моем творчестве произошло что-то вроде перелома. Я достиг конца импрессионизма и пришел к заключению, что не умею ни писать, ни рисовать. Одним словом, я зашел в тупик".

Он уничтожил ряд своих полотен и взялся за работу с намерением приобрести мастерство, которое у него, по его мнению, отсутствовало. Обратившись к линии как дисциплинированному началу, он стал упрощать формы за счет цвета. Ища по временам простую линию, по временам изысканную, он пытался заключить трепещущие формы в строгие контуры. При этом ему не всегда удавалось полностью избежать опасности жесткости и сухости.

За руководством Ренуар снова обратился к работам мастеров прошлого, к музею. Он вспомнил, как Коро однажды говорил ему, что никогда нельзя быть уверенным в том, что делаешь на открытом воздухе, что всегда нужно еще раз пересмотреть все в мастерской. Он начал понимать, что, работая на пленэре, был слишком занят явлениями света, чтобы уделять достаточное внимание другим проблемам. "Работая непосредственно на природе, - утверждал он, - художник доходит до такого момента, когда замечает лишь эффекты света, когда уже перестает компоновать и быстро впадает в монотонность". Так велико было его разочарование в своих прежних достижениях, что его охватила подлинная ненависть к импрессионизму. В виде протеста он написал несколько картин, в которых каждая деталь, включая листья деревьев, была сначала тщательно нарисована на холсте, прежде чем он взял кисти и добавил цвет. Но в то же самое время он жаловался, что потерял много времени, работая в мастерской, и жалел, что не следует примеру Моне. Стремясь примирить эти противоположные концепции, он три года трудился над большим полотном "Купальщицы", в котором пытался избежать импрессионизма и восстановить связи с XVIII веком; и в самом деле, он основывался на композиции барельефа Жирардона. Он также написал ряд обнаженных фигур и три больших панно с танцующими парами, для которых ему позировала молодая натурщица Сюзанна Валадон, обычно работающая у Пюви де Шаванна.

Пьер Огюст Ренуар "Купальщицы, декоративный эскиз"

Огюст Ренуар
"Купальщицы, декоративный эскиз". 1887 г.
Холст, масло. 115х170 см.
Музей изобразительных искусств, Филадельфия.

О картине

Подобно Ренуару, Моне тоже был разочарован в своих работах и во время внезапного приступа неудовлетворенности уничтожил несколько полотен; впоследствии он пожалел о своем поступке. Моне начал перерабатывать многие из своих последних картин, постоянно стремясь улучшить их, и в письме к Дюран-Рюэлю жаловался: "Мне все труднее и труднее достичь удовлетворения, и я уже, кажется, близок к помешательству. Ведь то, что я делаю сейчас, не хуже и не лучше того, что я делал раньше. Но факт тот, что сейчас мне просто труднее дается то, что прежде я делал с легкостью".

В декабре 1883 года Моне и Ренуар вместе отправились в кратковременную поездку на Лазурный берег в поисках новых мотивов (по дороге они встретили Сезанна, по-видимому в Марселе). Моне был тотчас же захвачен красотой голубых и розовых красок. Он решил вернуться туда в начале будущего года, но предусмотрительно попросил Дюран-Рюэля не открывать никому его планов, откровенно объясняя: "Насколько мне было приятно путешествовать с Ренуаром как туристу, настолько мне было бы стеснительно совершить с ним такую поездку в целях работы. Я всегда лучше работал один и согласно своим личным впечатлениям". Прежняя солидарность в работе исчезла. Разлад между художниками уже не был вопросом личного антагонизма, они покидали общую почву и продолжали поиски в различных направлениях.

Кажется символическим, что многие художники обосновались теперь вдали от Парижа и, таким образом, встречи их стали менее частыми. В 1883 году Моне поселился в Живерни, где он жил с госпожой Ошеде, которой суждено было стать его второй женой. В Живерни Сена, деревья и особенно сад при доме Моне давали большое разнообразие мотивов. Год назад Сислей обосновался по другую сторону Парижа, в Сен-Маммесе, неподалеку от Море, вблизи канала дю Луа, Сены и леса Фонтенбло.

Клод Моне "Стог сена в Живерни"

Клод Моне
"Стог сена в Живерни". 1886 г.
Холст, масло, 60.5x81.5 см.
Эрмитаж, Санкт-Петербург

Альфред Сислей "Мельница Прованше в Море"

Альфред Сислей
"Мельница Провенше в Море".
1883 г.
Холст, масло. 54x73 см.
Музей Боймана-ван Бенингена, Роттердам.

В 1884 году Писсарро снял дом в Эраньи, в три раза дальше от Парижа, чем Понтуаз. Сезанн оставался на юге все более длительные периоды времени, работая в Эксе, особенно часто в поместье отца Жа де Буффан, либо в окрестных городках и деревушках. Для того чтобы хоть как-то поддерживать связь, художники и их друзья, такие, как Дюре, Малларме, Гюисманс и другие, решили встречаться в Париже по крайней мере раз в месяц на "обедах импрессионистов", но эти собрания редко бывали полными. Сезанн не мог приезжать, а Писсарро зачастую не имел возможности собрать необходимые на дорогу деньги.

На этих обедах Дега, по-видимому, был менее занимателен и более брюзглив, чем прежде. Он пережил период разочарования и теперь, достигнув пятидесяти лет, считал себя чуть ли не стариком. Объясняя свое настроение, он писал другу: "Бывают моменты, когда человек как бы захлопывает за собой дверь, чтобы укрыться от всех, не только от друзей. Отрезаешь все вокруг и, оставшись совершенно один, гаснешь и, наконец, убиваешь себя из отвращения. У меня было так много планов, и вот я загнан в тупик, бессилен. Более того, я потерял нить. Мне всегда казалось, что впереди есть еще время, что я еще сделаю все, чего не сделал, все, что мне помешали сделать. В самые трудные времена, невзирая на болезнь глаз, я никогда не терял надежды в один прекрасный день взяться за это. Я складывал все свои планы в шкаф, ключ от него всегда был со мной, а теперь я потерял этот ключ. Наконец, я чувствую, что не смогу стряхнуть с себя оцепенение, в котором нахожусь сейчас. Я буду стараться занять себя, как говорят те, кто ничего не делает, и это все".

Дега провел лето 1884 года в Мениль-Юбере с Вальпинсонами, работая над большим скульптурным портретом их дочери Гортензии, который был уничтожен во время отливки.

Ренуар продолжал вести кочевой образ жизни, много путешествуя и постоянно навещая в Варжмоне своих новых друзей Бераров. Это из Ларош-Гюйона, где он проводил лето 1885 года (и куда к нему приезжал Сезанн, перед тем как навестить Золя в Медане), Ренуар сообщил Дюран-Рюэлю, что наконец нашел тот новый стиль, который удовлетворяет его: "Я обратился, и это хорошо, к старой живописи - нежной и легкой... Тут нет ничего нового, но это продолжение искусства XVIII века".

Моне тем временем, тоже часто путешествуя в поисках новых сюжетов, работал в противоположном направлении, усиливая звучание своих красок и более энергично моделируя формы. Сислей пытался обновить свой стиль тем же путем. Что касается Писсарро, то он все еще продолжал пребывать в нерешительности.

Писсарро провел осень 1883 года в Руане, где Мюрер открыл отель. Гоген объявил, что присоединится к ним, объясняя Писсарро, что, поскольку город полон богатыми людьми, их можно легко убедить приобрести несколько картин. Решив в конце концов бросить банк, для того чтобы "писать каждый день" (решение это подсказал кризис), Гоген перебрался в Руан со своей женой-датчанкой и пятью детьми.

"Гоген очень беспокоит меня, - писал Писсарро своему старшему сын, - он такой ужасный торгаш, во всяком случае в своих делах. У меня не хватает духу сказать ему, насколько эта позиция ложна и бесперспективна. Правда, у него большие потребности, семья его привыкла к роскоши, но все равно такая позиция может только повредить ему. Это не значит, что мы не должны пытаться продавать, но я считаю потерей времени думать только о продаже; человек забывает о своем искусстве и преувеличивает собственное значение". Кроме того, Писсарро предстояла неприятная задача объявить Гогену, что он, Моне и Ренуар решили не устраивать новой выставки в 1884 году. Он понимал, что Гогену предстояло сделать себе имя и что это решение явится для него ударом. Гогену вскоре суждено было утратить свои иллюзии в отношении Руана. Не имея возможности продать что-либо, он жил на свои сбережения и вскоре увидел, как быстро они истощились. Жена его, несчастная, потерявшая почву под ногами женщина, не могла привыкнуть к мысли, что муж из процветающего дельца превратился в непризнанного художника.

Писсарро хотел предостеречь своего друга. "Скажите Гогену, - писал он в августе 1884 года Мюреру, - что после тридцати лет занятий живописью... я бедствую. Пусть об этом не забывает младшее поколение!"

К концу года госпожа Гоген, с избытком хлебнув этой жизни, попыталась убедить мужа поехать вместе с ней и детьми в Данию, где они могли пожить у ее родителей. Втайне она, вероятно, надеялась, что ее родным удастся уговорить Гогена вернуться к карьере дельца. Гоген неохотно согласился уехать в Копенгаген. По-видимому, Гоген рассчитывал, что его работами заинтересуется Дюран-Рюэль, но после того, что ему сказал Писсарро, вынужден был проститься с этой надеждой. По существу, Дюран-Рюэль находился все время на грани разорения. Впоследствии он признавался, что в 1884 году задолжал свыше миллиона франков. "Как бы я хотел уехать и жить в пустыне!" - восклицал он. Не раз приходилось ему говорить своим художникам: "Мне очень тяжело оставлять вас без гроша, но в данный момент у меня нет ничего. при этом я еще вынужден встречать беду улыбкой и делать вид, что почти богат".

Остальные торговцы делали все, что могли, чтобы довершить разорение Дюран-Рюэля. Они, например, угрожали скупить все картины импрессионистов, какие смогут, и затем продать их без рам в отеле Друо. Это мероприятие имело своей целью обесценить его огромную коллекцию. В конечном счете его противники, не осмеливаясь прибегнуть к таким крайним мерам, пытались дискредитировать Дюран-Рюэля, обвинив его в подделках. Однако он сумел оправдаться и доказать, что явился жертвой интриг.

Нет ничего удивительного в том, что в этих обстоятельствах Дюран-Рюэль, когда художники обращались к нему за так необходимой им помощью, зачастую не мог предложить им ничего, кроме обещаний. Однажды Ренуар искренне предложил, чтобы Дюран-Рюэль пожертвовал его картинами, если это может помочь ему, обещая снабдить его новыми и еще лучшими. Однако торговец отклонил это предложение, решив в своих собственных интересах и в интересах художника не сбивать на них цену.

Мисс Кэссет делала все, что могла, чтобы облегчить критическое положение, - она, кажется, даже одолжила деньги Дюран-Рюэлю. Кроме того, она не только покупала картины для себя и своих родных (ее брат занимал высокий пост в Пенсильванской железнодорожной компании), но также старалась заинтересовать работами своих коллег американских друзей и знакомых, прежде всего Хевемейеров в Нью-Йорке, затем Штилманов и Уайтморов.

Писсарро оставлял у нее картины, которые она показывала и пыталась продать гостям, приходившим на чашку чая, или же посылала покупателей непосредственно в мастерские художников. Но однажды, когда она посоветовала кому-то посетить Дега, он так отозвался о ее творчестве, что она была глубоко потрясена и в течение нескольких лет избегала встреч с ним.

По-видимому, в связи с этими безнадежными обстоятельствами, когда не предвиделось никаких улучшений, Моне в 1885 году решил участвовать в "Международной выставке" у Пти. Дюран-Рюэль, естественно, не одобрил перехода Моне в лагерь его самого опасного соперника; Моне же доказывал, что всем художникам следовало бы равязаться со своим торговцем. Восхищаясь мужеством Дюран-Рюэля и его преданностью, Моне в то же время чувствовал, что публика не доверяет Дюран-Рюэлю, потому что только он один занимается продажей картин импрессионистов. Установив связь с другими торговцами, он надеялся убедить публику, что импрессионизм не был просто причудой Дюран-Рюэля. Ренуар вскоре последовал примеру Моне, а Сислей и Писсарро согласились с его доводами.

Писсарро, не имея возможности существовать на то, что давал ему Дюран-Рюэль, часто вынужден был проводить целые недели в Париже, бегая от одного мелкого торговца к другому и делая отчаянные попытки продать несколько работ. Спрос был небольшой, если бывал вообще. Иногда Портье, в прежние времена связанный с Дюран-Рюэлем, покупал небольшую картину или гуашь. Бенье, другой торговец, возаржал против и так уже низких цен Писсарро; однако в это же время молодой служащий большой галереи Буссо и Валадона голландец Тео Ван Гог начал делать все возможное, стараясь заинтересовать своих хозяев картинами импрессионистов.

Когда осенью 1885 года Дюран-Рюэль получил приглашение от "Американской художественной ассоциации" организовать большую выставку в Нью-Йорке, он ухватился за эту возможность с решимостью отчаяния. Но художники не выказали большой уверенности. Почему американцы должны были проявить больше понимания и симпатии, чем их соотечественники? И в то время как Дюран-Рюэль собирался отобрать триста лучших их работ, они начали обсуждать возможность новой групповой выставки. С 1882 года еще не было ни одной. В декабре 1885 года Писсарро обратился к Моне. "В последнее время идет много разговоров о выставке, - писал он, - она обсуждается со всех сторон. Я заходил к мисс Кэссет... С первых же слов мы заговорили о выставке. Не можем ли мы договориться о ней? Все мы - Дега, Кайботт, Гийомен, Берта Моризо, мадемуазель Кэссет и двое-трое других - составили бы превосходную основу выставки. Вся трудность состоит в том, чтобы прийти к соглашению. Я думаю, что в принципе мы не должны устраивать только нашу самостоятельную выставку, я имею в виду клиентов Дюран-Рюэля. Выставка должна быть устроена по инициативе художников и своим видом должна об этом свидетельствовать. Что вы скажете?"

У Писсарро были особые причины настаивать, чтобы новая выставка не состоялась исключительно из тех, кого он называл "стихия Дюран- Рюэля". Он хотел представить своим друзьям двух молодых художников, с которыми недавно встретился.

В мастерской Гийомена незадолго до этого он познакомился с Полем Синьяком, который тотчас же представил ему своего товарища Жоржа Сёра. В разговорах с этими молодыми людьми, принадлежащими к поколению его сына Люсьена, Писсарро обрел новые концепции и нашел новый конструктивный элемент, который он искал. В их теориях он нашел научные методы, дающие возможность управлять своими ощущениями и заменять интуитивный подход к природе строгим соблюдением законов цвета и контрастов.

Сёра и Синьяк встретились всего лишь год назад, в 1884 году, когда жюри Салона сделало очередную попытку задушить все, что не было ортодоксальным, и когда сотни отвергнутых художников собрались вместе и основали "Общество независимых художников". Эта новая ассоциация, сознательно или несознательно присвоила название, под которым несколько лет выставлялись импрессионисты, торжественно обещала устраивать регулярные выставки без вмешательства какого бы то ни было жюри. Так, спустя более двадцати лет после "Салона отверженных", наконец было основано постоянное учреждение, которое выступило против обид, чинимых жюри, и открыло двери всем без исключения художникам.

На собраниях, где вырабатывался устав ассоциации и где председательствовал Одилон Редон, Сёра и Синьяк впервые заговорили друг с другом. Поль Синьяк очень рано увлекся искусством. Он копировал произведения Мане и в 1879 году, когда ему было пятнадцать лет, на четвертой выставке импрессионистов начал копировать наброски Дега. Но Гоген выставил его за дверь со словами: "Здесь не делают копий, сударь!"

В двадцать один год Синьяк был горячим поклонником Моне, к которому он обращался за советом после персональной выставки Моне 1880 года в "La Vie Moderne". В первом "Салоне независимых" в 1884 году Синьяк выставлял пейзажи, в которых сильно чувствовалась его зависимость от избранного им самим учителя".

Синьяк был поражен, когда обнаружил в картине "Купание", выставленной Сёра, методическое разделение элементов - света, тени, локального цвета и взаимодействия красок, а также их подлинное равновесие и соразмерность. Однако картина была выполнена в красочной гамме, напоминающей палитру Делакруа и сочетающей чистые и земляные краски. Хотя один из критиков связал попытки Сёра с Писсарро, нельзя быть уверенным в том, что в то время Сёра вообще что-либо знал о Писсарро. Это Синьяк направил внимание Сёра на импрессионистов и вынудил его отказаться от земляных красок.

Сёра, четырьмя годами старше Синьяка, несколько лет проучился в Школе изящных искусств, в мастерской ученика Энгра Анри Лемана, который внушил ему фанатическую преданность своему учителю. И все же, копируя рисунки Энгра и соблюдая культ классической линии, Сёра также тщательно анализировал живопись Делакруа, с жадностью читал работы братьев Гонкур и изучал научные трактаты Шеврейля, чьи теории гармонии цвета интересовали еще Делакруа. Это навело его на мысль примирить искусство с наукой, мысль, характерную для общего направления времени, стремящегося интуицию заменить знанием и применить результаты неустаннных исследований ко всякому роду деятельности. Воспользовавшись открытиями Шеврейля и других ученых, Сёра ограничил свою палитру шеврейлевским кругом четырех основных цветов и промежуточных тонов. Синий, фиолетово-синий, фиолетовый, фиолетово-красный, красный, красно-оранжевый, оранжевый, оранжево-желтый, желтый, желто-зеленый, зеленый, зелено-синий и снова синий. Эти цвета он смешивал с белым, но чтобы гарантировать господство яркого света, цвета и гармонии, он никогда не смешивал эти краски между собой. Вместо этого он предпочитал использовать мелкие точки чистого цвета, помещенные близко друг к другу, так, чтобы они смешивались оптически, то есть в глазу зрителя, находящегося на соответствующем расстоянии. Этот метод он назвал "дивизионизмом".

Он заменил "беспорядочность" мазков импрессионистов тщательным размещением аккуратно наложенных точек, что сообщало его работам известную строгость, атмосферу покоя и устойчивости. Отказавшись от непосредственного выражения ощущений, провозглашаемого импрессионистами, не оставляя ничего случайного, он нашел в соблюдении законов оптики новое дисциплинирующее средство, возможность новых достижений.

Если небольшие, подготовительные этюды маслом, выполненные еще в технике импрессионистов, Сёра писал на пленэре, то свои большие полотна он писал в мастерской. В картинах этих он, в противоположность импрессионистам, не стремился удержать ускользающие впечатления, а старался превратить все, что он видел на месте, в строго рассчитанную гармонию линий и красок. Отбрасывая несущественное, подчеркивая контуры и структуру, он отказывался от чувственной прелести, которая привлекала импрессионистов, и непосредственные ощущения приносил в жертву чуть ли не суровой стилизации. Он уже не стремился запечатлеть вид пейзажа в определенный час, он пытался зафиксировать его силуэт в течение целого дня.

Когда Сёра в 1885 году встретился с Писсарро, он уже целый год работал над новой композицией "Воскресная прогулка на Гранд-Жатт" в которой подытожил все свои концепции.

Жорж Сёра "Воскресная прогулка на острове Гранд Жатт"

Жорж Сёра
"Воскресная прогулка на острове Гранд Жатт". 1884-1886 гг.
Холст, масло. 81х120 дюймов.
Художественный институт, Чикаго.

Писсарро тотчас же был захвачен теориями и техникой Сёра и без всякого колебания принял его взгляды. В письме к Люран-Рюэлю он объяснял, что отныне хочет "найти научным путем современный синтез, основанный на теории цветов, открытой Шеврейлем, на экспериментах Максвелла и вывчислениях О.Н.Руда, заменить смесь пигментов оптической смесью, - другими словами, разложить цвета на их составные элементы, поскольку этот тип смеси дает большую яркость света, чем та, которую дает смесь пигментов".

И с характерной для него скромностью Писсарро утверждал: "Господин Сёра, художник, обладающий весьма большими достоинствами, первый подал эту идею и после тщательных исследований применил на практике свою научную теорию. Я лишь последовал за ним..."

Присоединившись к Сёра и Синьяку, Писсарро начал считать своих прежних товарищей "романтическими импрессионистами", подчеркивая, таким образом, принципиальную разницу между ними и новой группой "научных импрессионистов".

По материалам книги: Джон Ревалд "История импрессионизма".






Rambler's Top100


Оригинал этого вебсайта расположен по адресу http://impressionnisme.narod.ru.